23 дек 2019 (OFF) REKATA (S) :

Дж Коннолли К «Анатомированию неизвестного человека» Франса Миера (1637)

I
Картина под названием «Анатомирование неизвестного человека» является одной из малоизвестных работ голландского живописца средней руки Франса Миера. Произведение это весьма своеобычно, хотя вышеуказанный предмет можно назвать типичным для нашего времени: вскрытие тела предположительно хирургом или анатомом. Свет от подвесной лампы падает на нагое тело анонимного индивидуума, скальп только что снят, являя взору череп. Естественно, под нависающим ножом анатома выставлены на обозрение внутренности, в то время как мастер готовится продолжить свое дальнейшее изыскание тайн, сокрытых в изобилующем физическими компонентами универсуме.
Не так давно я был в Англии, где лицезрел повешение Элизабет Эванс («Клюковки Бесс», как ее называли) – пресловутой убийцы и воровки, пойманной вместе с ее подельником, неким Томасом Ширвудом. «Сельский Том» был повешен, а затем выставлен на обозрение в поле близ Грэйз-Инн, однако Элизабет Эванс после смерти ждало расчленение в зале Барбер Сардженс, ибо тело женщины представляет больший интерес для хирургов уже в силу того, что реже попадается. На эшафоте Элизабет стенала и вопила, что хочет быть по-христиански погребенной в земле, а ужас перед анатомическим театром был у нее, пожалуй, сильнее страха перед петлей. Палачу в итоге пришлось даже заткнуть ей рот тряпкой и поторопиться, поскольку Элизабет приводила в смятение публику, собравшуюся на площади. Но что-то от ее страха передалось зрителям, и у эшафота началась свалка. Надо отметить, что хирурги тоже присутствовали на месте казни, хотя и были одеты как простые миряне. Конечно, толпа знала, для чего они здесь собрались, и сразу же подняли крик: дескать, бедняжка и так настрадалась от закона, и нечего применять к ней еще и дальнейшие варварские издевательства. (Правда, мне думается, призыв даровать ей вечный покой подогревался опасением, что толпа будет лишена потешного зрелища – выставления ее трупа в цепях на Сент-Панкрасе, а затем его медленного разложения на Кингс-Кросс.) Впрочем, хирурги своего добились: труп благополучно срезали вместе с петлей, после чего с покойницы сорвали одежду и швырнули ее в сундук, который водрузили на телегу. Отсюда Элизабет повезли в анатомический театр, расположенный в Крипплгейте. За сунутый пенни меня вместе с другими зевакамипустили наблюдать за действом хирургов, и там мне явилось откровение.
Впрочем, я отклоняюсь от темы. В действительности я говорю обо всем столь подробно лишь для того, чтобы подчеркнуть: живопись Миера не подлежит осмыслению в изоляции. Это срез нашего времени, и рассматривать его надлежит в контексте работ Вальверде и Эстьена, Спигелиуса, Берреттини и Беренгрия – иных великих иллюстраторов внутренних мистерий нашей телесной формы.
Тем не менее приглядитесь внимательней, и вам станет ясно, что предмет живописания Миера не таков, каким видится вначале. Лицо неизвестного человека искажено агонией, но налицо нет явственных признаков удушения, а на шее нет борозды от петли. Если преступника не сняли с виселицы, тогда каким образом оборвалась его жизнь? Хотя свет тускл, нам видно, что
его руки привязаны к анатомическому столу толстой веревкой. Предположительно видна только правая рука, однако напрашивается вывод, что нечто подобное происходит и с другой. На запястье виднеются порезы и следы борьбы, а кровь обильно льется со стола на пол. Мертвые так обильно не истекают.
И если перед нами – настоящий хирург, то почему он не носит подобающий ученому человеку антураж? Почему он работает в одиночестве в каком-то темном неухоженном месте, а не в зале или театре? Где его коллеги? Почему здесь нет научных мужей, ассистентов, просто любопытных, пришедших за пенни поглазеть на зрелище?
Эта работа, похоже, протекает втайне.
Но в углу за спиной анатома есть кто-то еще! Похоже, кто-то наблюдает за вскрытием. Несомненно, что это особа женского пола. Ее левая рука поднесена ко рту, а глаза расширены от горя и ужаса, но там еще и виднеется веревка. Женщина связана, хотя и не так крепко, как жертва анатома. И, вероятно, слово «жертва» является годным термином, ибо единственное заключение, которое напрашивается от увиденного, – что человек на столе жив и страдает под ножом.
И нет никакого трупа, снятого с висельицы. Это явно не вскрытие, а что-то гораздо хуже.
II
В данных обстоятельствах всегда важен вопрос атрибуции. Можно предположить, что он напоминает расследование совершения преступления. Убийца оставляет за собой недосказанность, и работа проницательного и кропотливого наблюдателя состоит в том, чтобы увязать сие свидетельство и потенциального преступника. Использование единственного источника света, направленного справа налево, типично для Миера. Налицо также характерная удлиненность лиц, напоминающих скорее замогильные призраки, чем людей, словно бы уже началось их странствие по загробной жизни. Контрастом смотрятся неловко переданные живописными средствами руки, исключение из которых составляют лишь пальцы анатома. Может статься, что их прописывали другие, поскольку и у Миера, естественно, было много учеников, которые завершали его полотна. Опять же, это может означать и намерение Миера привлечь дополнительное внимание к рукам анатома. Им присуща вкрадчивая грациозность ученого, и, вероятно, Миер намекает, что ножом владеет опытный мастер.
На полотне Миера это подлинный художник за работой.
III
Признаю, что непосредственно этого произведения я никогда не видел. У меня есть лишь умозрительный образ, основанный на знании подобных материй. Но почему сие должно нас заботить? Разве образ не есть первый шаг к овеществлению чего-либо? Его до́лжно предcтавить, визуализировать, и тогда, быть может, начнется и его истинное воплощение в нашу реальность. Великое искусство начинается с визуализации, и есть вероятность, что данное ви́денье расположено ближе к Богу, чем всё, когда-либо созданное кистью живописца. В человеческом исполнении всегда неизбежно будет присутствовать изъян. Художник способен достичь совершенства лишь в своем воображении.
IV
Есть подозрение, что полотна под названием «Анатомирование неизвестного человека» никогда не существовало.
V
Что за женщина изображена на картине? Отчего кто-то вынуж
дает ее смотреть, как человека раздирают на части, и слушать его вопли, когда нож неспешно полосует его плоть? Эскулапы и ученые подобных истязаний не производят.
VI
Итак, если мы не смотрим на хирурга за работой, то тогда, мы, вероятно, смотрим на убийцу в деле. На картине он выглядит старше остальных, хотя не настолько старым, чтобы его борода серебрилась сединой. Между тем женщина безусловно красива – пусть никто не держит сомнений на данный счет. Сентименталистом Миер не был и не изобразил бы ее иначе, чем она выглядела в действительности. Что касается жертвы, то она тоже ближе по возрасту к женщине, чем к хирургу. Это видно по лицу мужчины и по некогда юношеской гибкости его ныне изгубленного тела.
Кстати, внешне в нем есть что-то от испанца.
VII
Я допускаю, что Франса Миера могло и не существовать вовсе.
VIII
С этим знанием, кропотливо собранным из пристального изучения картины, попробуем построить канву повествования. Мужчина с ножом не является хирургом (хотя он, пожалуй, и желал бы им стать), однако он, конечно, преисполнен любопытства к строению человеческого организма, что привело его к близким наблюдениям за действиями анатомов. Ну а женщина? Скажем так: она его жена – прекрасная, но неверная и изменчивая в своих привязанностях. Она устала от стареющего мужа, разделяющего с ней супружеское ложе, и изголодалась по сочной и упругой плоти.
А мужчина на столе, получается, есть – или был – ее любовник. Что, если ревнивый муж догадался об измене? Возможно, страдалец – его подмастерье, которому он доверял. Вероятно, он любил юношу как сына, коим судьба – увы! – не одарила эту несчастливую пару. И вот, узнав всю подноготную, хозяин заманивает подмастерья в подвал, где тому уготован анатомический стол. Нет, погодите: сперва он опаивает его вином с сонным зельем, поскольку подмастерье моложе и сильнее его (ведь хозяин не уверен в своей способности совладать с соперником).
Когда подмастерье пробуждается от криков женщины, запертой вместе с ним в узилище, он уже не в силах пошевелиться. Их голоса сливаются в унисон, но стены здесь толсты, а подвал глубок. Никто их не слышит.
Между тем на них надвигается палач: свет лампы выхватывает острый блеск ножа, и начинается мрачная работа.
IX
Итак, такова наша версия этой
истории, наш ответ на вопрос об атрибуции. Я, Николаус Дейман, сознаюсь в убийстве своего подмастерья Мантеньи. Я анатомировал его в подвале, медленно разделывая на части, подобно врачевателям старины, ищущим внутри подопытного некий неизвестный науке пятый гумор[69] – черную зловредную субстанцию, подвигшую его на измену. Мою жену, мою любимую Юдифь, я заставил взирать на то, как я удаляю кожу с плоти, а плоть с костей. Когда ее любовник умер, я удушил ее веревкой, омывая мою неверную Юдифь слезами.
Я принимаю мудрость и справедливость вердикта суда. Моему имени надлежит быть вымаранным из всех титулов и хроник и никогда более не произноситься, а меня самого надо повесить в тайном месте, после чего, пока я еще дышу, передать анатомам и доставить в великий храм науки, где разделить на органы, покуда мое сердце бьется. Анатомировать меня следует медленно, дабы натура моего умирания сделала бы вклад в процесс человеческого познания и таким образом отчасти искупила бы мои преступления.
Прошу же я только об одном: пускай при этом разрешено будет присутствовать умеренно талантливому художнику. Пусть он изобразит весь процесс препарирования, чтобы наконец-то обрело жизнь полотно под названием «Анатомирование неизвестного человека». Ведь эту работу начал я. Я ее вообразил – и описал.
Я дал ему сюжет и эскиз – и волею своей воплотил его в реальность.
Ибо и я по-своему – тоже художник.
Сообщество: Свобода воли
22 0 0 0

Комментарии (0)

Показать комментарий
Скрыть комментарий
Для добавления комментариев необходимо авторизоваться
Повелители стихий
Первая коллекционная карточная игра с уникальной...
Версия: Mobile | Lite | Touch | Доступно в Google Play